Ахилл-мертвец?

Шауб [Шауб, 2002, 1], упоминая о связи топонима Мирмекия с упомянутым у Гомера племенем мирмидонян (т.е. «муравьиных людей», предводителем которых был Ахилл), справедливо указывает на то, что муравьи в мифопоэтической традиции имеют хтоническую природу, связаны с нижним миром, с царством смерти. Захарова [Захарова, 2004] подчеркивает в связи с этим, что в «Илиаде» Ахилл неоднократно именуется... Читать далее →

Супруга/мать Ахилла – владычица подземного царства

  Плита из белого мрамора спосвящением Ахиллу Понтиарху.Березань. I-II вв. 22,0 х 19,0 х 8,0 см Инв. № Б.88.149 В 1988 г. поступила в Эрмитаж из раскопок на городище на о. Березань (руководитель Я. В. Доманский) Ахиллу Понтарху — благодарственный дар. О округлое (?) достоянье богов, оплот Ахилла (?), остров, омываемый (морем), радующийся волнам! Твою... Читать далее →

Фетида и Геката. Хтонические черты в образе «доброй богини»

Гомеровские и постгомеровские сведения об Ахилле изобилуют противоречиями, позволяющими исследователям ставить вопрос о реконструкции его более архаичного образа. Ахилл – сын смертного царя мирмидонян Пелея и бессмертной морской богини Фетиды. Брак Пелея и Фетиды связан с так называемым «предсказанием Прометея». Вопреки наиболее популярной версии мифа титан Прометей навлек на себя гнев Зевса не столько за... Читать далее →

Каллисто, длиннохвостая медведица)

Живописные лесистые горы в центре Пелопоннесского полуострова были излюбленным местом богини-охотницы Артемиды. Богиня и ее спутницы-нимфы  следили за процветанием жизни в Аркадии, защищая в лесах молодые растения и звериных детенышей, охраняя чистоту, красоту и молодость Природы. Нимфы давали обет чистоты и целомудрия. В своих ритуальных танцах они надевали иногда медвежьи шкуры, маленьких девочек, обучавшихся при... Читать далее →

Дети Медведей

В мифологических представлениях и ритуале Медведь может выступать как божество (в частности, умирающее и возрождающееся), культурный герой, основатель традиции, предок, родоначальник, тотем, дух-охранитель, дух-целитель, хозяин нижнего мира, священное и (или) жертвенное животное, зооморфный классификатор, элемент астрального кода, воплощение души, даритель, звериный двойник человека, помощник шамана, его зооморфная ипостась и душа, оборотень и т. п. Медведь — один из главных героев животного эпоса, сказок, быличек, песен, загадок, поверий, заговоров и др. Значение Медведя определяется прежде всего его подобием человеку, толкуемым мифопоэтическим сознанием как указание на общее их происхождение или происхождение друг от друга. Тему подобия или тождества Медведя и человека в разных планах реализует ритуал медвежьей охоты, составляющий ядро культа Медведя. Один из основных этапов ритуала медвежьей охоты (после убийства Медведя) в ряде сибирских традиций состоит в «расстёгивании» и последующем снятии шкуры (или «шубы»), что в известной степени означает первый этап принятия Медведя человеческим коллективом (превращение Медведя в человека, снятие различий между ними), за которым следует второй этап — вкушение медвежьего мяса. Медвежий ритуал («медвежий праздник») достаточно полно сохранился в ряде традиций (обские угры, кеты, нивхи и др.) вплоть до 20 в.; по многочисленным пережиткам он может быть восста-новлен и для других традиций. Кроме того, целый ряд свидетельств (изображения Медведя в пещерах Франции, находки большого скопления медвежьих костей в пещерах ФРГ и Швейцарии, собранных в определённом порядке, что имеет аналогии в современных медвежьих ритуалах; петроглифы Скандинавии, Урала, Восточной Сибири) делает несомненными архаичность мифопоэтических представлений о Медведе и связанных с ним культов и исключительную устойчивость взгляда человека на природу Медведя и его сакральное значение. В пределах Евразии обычно выделяют два типа медвежьих ритуалов (праздников) — западный (обские угры, кеты, эвенки), связанный с охо-той на медведя, и Медведь пандадальневосточный (нивхи, айны и другие народы Приамурья, Сахалина; к этому же типу относятся ритуалы, зафиксированные у вьетнамцев), включающий воспитание медведя в человеческой семье. У ряда сибирских народностей и индейцев Северной Америки известны разные типы миметической «медвежьей пляски», совершаемой в связи с предстоящей охотой или при удачном её завершении, во время врачевательного обряда. Иногда такая пляска в медвежьих масках и костюмах, сопро-вождаемая «медвежьими песнями», является прерогативой членов особых — медвежьих — обществ и приурочивается к главному празднику племени. Частично медвежьи обряды отражены и в народной медицине. У некоторых индейских племён именно Медведь выступает основным и наиболее могущественным патроном «лекарских» корпораций, в необходимых случаях его вызывают с помощью специальных ритуалов. Во многих традициях считалось, что целительная сила Медведя распространяется не только на людей, но и на скот (коров, оленей и др.). Вместе с тем Медведь мог выступать и в роли «коровьего врага» (ср. в русской народной традиции образ Егория — защитника скота от Медведя, и многочисленные заговоры от Медведя в защиту коров). Широкое распространение имело представление, что души наиболее могущественных шаманов обладали способностью оборачиваться Медведем, орлом или лосем. В ряде сибирских и северо-американских традиций произошла институализация особого класса медвежьих шаманов, которые не только отождествляли себя с Медведем, но и во многих случаях «омедвеживали» участников ритуала — заказчиков (напр., одевались сами и облачали заказчиков в медвежьи наряды). Способность к оборотничеству, к превращению в Медведя приписывалась и колдунам (у печорских коми и в ряде других традиций). Медвежьи маски и костюмы со-относятся с обширным кругом ритуалов, связанных с ряженьем человека под Медведя и уже утративших непосредственную связь с охотой (русская обрядовая традиция ряженья Медведем, действа с т. д. гороховым Медведь у поля-ков и чехов и др.). нем. Ваг, англ. bеаr, т. е. «бурый»; лат. ursus, др.-инд. rksa) по признаку «всклокоченности », «косматости». Языковой табуированности названий Медведя соответствуют и многочисленные запреты, связанные с поведением человека (особенно охотника) в отношении медведя. Известны случаи «медвежьих» имён людей (валлийский царь бук. в переводе, «сын Медведя.»; индеец племени кроу, имя которого в буквальном переводе означает «много медведей»; фамилии типа Медведев; ср. обратный процесс «гуманизации» Медведь — Миша, Михаиле Иваныч, Михаиле Потапыч, Топтыгин и др.), а также божеств и других мифологических персонажей (или, во всяком случае, «медвежьих» эпитетов к ним): «медвежий» — эпитет кельтского Меркурия (при галльск. аrto, «медведь»); др.-греч. имя Кентавра у Гесиода; обозначение Арктура, стража Большой Медведицы в созвездии Волопас. С образом Медведя -первопредка связано и представление о нём как о первом культурном герое. Обские угры связывают с бурым Медведем, а ненцы — с белым Медведем принесение огня или умение пользоваться им. Иногда мотив первопредка более завуалирован. Индейцы квакиутль вели своё происхождение от брака медведицы с первопредком-мужчиной; в мифе илимских эвенков Медведь — один из помощников Ворона — творца вселенной; хотя позже Ворон и наказал Медведя, но не отстранил его полностью, поставив наблюдать за жизнью людей (ср. обычай уподобляться ворону-иноплеменнику в медвежьем обряде, при охоте на медведя у эвенков). Медведь связан и с высшими уровнями мифологической системы или с другими персонажами, обладающими индивидуализированными характеристиками и особыми именами. Медвежьи черты в облике таких высших богов, творцов вселенной и прародителей людей, как Нуми-Торум у обских угров и манси, Нум у ненцев (ср. также медвежьи плечи родоначальника огузов Огуз-хана, считавшегося сыном или дочерью Медведя). У многих народов распространено представление, что Медведь прежде был небесным существом, наделённым божественными качествами, но позже спущен небесным богом на землю за ослушание (у хантов), за попытку испугать бога (у бурят), чтобы карать грешников (в ряде традиций считалось, что задранный медведем человек — грешник; когда убитым оказывался медведь, верили, что он прогневил небесного бога, который и покарал его). Нередко бог и сам мог принимать образ Медведя, когда хотел показаться людям на земле (поволжские легенды о Керемете). Такие мотивы, как «Медведь — сын небесного бога» (в частности, связанного с громом), «перемещение Медведя с неба на землю», «Медведь и плодородие», позволяют включить образ Медведя в схему т. н. основного мифа. В этой связи знаменательно отождествление (или, по крайней мере, тесное сближение) в медвежьем культе в Заволжье скотьего бога Велеса — противника громовержца с Медведем. Лачплесис  сын медведицы— безусловно самый известный из всех латышских народных героев. О его подвигах рассказывают два художественных произведения: «Лачплесис» — эпос Андрейса Пумпурса и пьеса «Огонь и ночь» Райниса. Согласно народным сказаниям, Лачплесис — сын человека и медведицы, а его отличительная черта — медвежьи уши. Тем не менее, среди  подвигов героя — победа над медведем. Кроме того, он победил великана Калапуйсиса и нечистую силу в древнем замке. По легенде Лачплесис покоится на дне Даугавы, возле Лиелварде, но вернется, если Латвии будет угрожать опасность. Удивительно, но народности, которые никогда не жили по близости, разделенные расстоянием в миллионы километров, считали собственными прародителями одни и те же пары: человек-животное, причем с совпадающими деталями. Так, индейцы юго-западной Канады повествуют своим детям легенду о молодой девушке по имени Рфизунд, которую похищают медведи и которая становиться супругой медведя-вожака. За время брака с медведем Рфизунд рожает двух сыновей-медвежат. Родственники считают ее погибшей и лишь два брата не прекращают ее розыски. В конце концов, они разыскивают сестру и убивают медведя-вожака, который перед гибелью успевает спеть магическую песню и его сыновья превращаются в людей. Будучи взрослыми, после смерти матери, они покидают лес и остаются жить среди людей. Но он не единственный ребенок медведя и человека Подобное можно найти и в сюжетах сказаний у эвенов (коренное население Камчатки): Младшая дочь одного из двух братьев попадает в берлогу к медведю. Медведь кормит ее. Весной девушка возвращается к родителям, рожает двух детей — медвежонка и ребенка. Медведь растет вместе со своим братом, потом уходит. Его брат по имени Торгани ищет медведя, но находит только его следы. Сделав на дереве отметину выше царапины медведя, вызывает его на поединок. Медведь царапает человека, человек убивает медведя острым камнем. Медведь, умирая, рассказывает, как надо устраивать медвежий праздник — уркачак. Девушка — младшая сестра охотника идет за оставленной братом добычей, теряется. Через два года человек встречает ее: она вышла замуж за медведя, у нее трое детей. Она отказывается вернуться: «У меня детей много», отдает брату на воспитание своего младшего сына. На эту легенду схожа другая легенда, датская. В ней также юную женщину похищает медведь, от которого она рожает полумедведя-получеловека. Как и в предыдущей легенде мужа-медведя убивают, а женщина вместе со своим чадом возвращается к людям. Сын вступает в брак, а его наследник по имени Улсо, как гласит древняя легенда, становиться родителем первого короля Дании Свейна. И у юкагиров: Женщина заблудилась, пришла в медвежью берлогу, провела там зиму: медведь давал лизать женщине лапу — кормил ее. Вернувшись к людям, женщина родила ребенка, когда он вырос, стал медведем и убежал. Человек, убивший 99 медведей, хочет убить сотого, медведь его приветствует: человек вспоминает, что у женщины был сын-медвежонок, человек обрадовался тому, что встретил родственника. Юкагир идет на охоту, проводит зиму у медведицы в берлоге, у медведицы рождается сын. Отец-охотник уводит его к людям, сын — человек-медведь уходит от них, встречает богатырей, потом находит жену для себя и жену для своего сводного брата-юкагира (сына охотника); уходит жить в тайгу. У чукчей: Человек встречается с медведем, медведь убивает его, оживляет, указывает дорогу к медведям, человек женится на медведице, приводит ее к людям, медведица превращается в женщину. Старухе не нравится, что медведица ест жир кусками, медведица уходит. Человек идет ее искать, приходит к медведям, они устраивают ему состязания: ловить нерп и доставать со дна моря камни. Человек выигрывает состязания, возвращается к людям, убивает старуху, живут у людей с женой-медведицей. Живут старушка с внуком, белая медведица просит у него одежду, тот женится на ней. Медведица может принимать облик девушки, рожает медвежонка, потом мальчика, медведица с сыновьями уходит к медведям, человек идет за ней, медведи испытывают его — он выигрывает состязания (те же два, что и в предыдущем тексте) на последнем состязании убивает медведя из лука. у коряков: Большой Ворон  Кыткийняку (Куйкыняку или Куткыняку),  считался первым человеком, предком коряков и их защитником. К нему обращались как к могущественному шаману и существу, наделённому сверхъестественной силой. Его непременно упоминали в заклинаниях. Предполагалось, что Большой Ворон присутствует на всех шаманских церемониях. Большой Ворон у коряков является священным, как символ мудрости и долголетия. Куткыняку — муж   Мити, она Анъкэтатинав»эт.. вторая жена  Сасусанав — женщина лиса Медведица уносит девушку — дочь Куткыняку  и Мити, та выходит замуж за ее брата-медведя, сестра Куткынякук Рира (Рэра) хочет иметь такого же мужа, но боится медведя  — ее братья убивают медведя: из медвежьей шкуры выскакивает юноша и убегает в лес, так Рира теряет мужа. Аналогичные случаи имели место и у славян. Например, в Олонецкой губернии еще в 1925 году в одну из деревень повадился медведь, который насмерть загрызал сельскохозяйственный скот. «Как в старь деды делали» жители деревни по совету стариков решили устроить «медвежью свадьбу», чтобы ублажить медведя и отделаться девчонкой. Выбирали, конечно, самую раскрасавицу. По жребию старейшины выбирали ту из красавиц, которая пойдет в невесты. Затем, невзирая на ее противодействие, на девушку одевали наряд невесты и отводили в лес к медвежьему логову, где привязывали к дереву. Молив ее простить их и заступиться за деревню, односельчане уходили. Этот случай зафиксирован К. Шумовым в деревне Усть-Уролка Чердынского района в 1986 году. По словам жителей деревни, медведь увел девушку в лес и около двух лет жил с ней. Просто увел в лес. Девушка, конечно, обносилась и износилась, но людей не забывала. Всегда чувствовала, когда они были рядом. Ее однажды видели рыбаки, которые недалеко от берега рыбачили. Год медведь не отходил от своей «жены». Но на второй год разрешил свободно по лесу ходить. Животное носило ей сначала ягоды, а потом начало носить мясо. Сначала это была тухлятина, которую она не ела. Затем он начал приносить женщине свежее мясо, она его готовила. Затем, озверев совсем, селянка стала жить с медведем. На мясе и прожила. А когда она уходила, медведь ужасно завыл на берегу. Ведь он к ней привык. А ребенка женщина забрала с собой, ведь он был нормальный. Мифологические рассказы о медведе у эвенков. 2.1. Живет старик с сыном, у сына жена и три дочери. Старик собирается покинуть семью (вариант добровольной смерти, бытовавший у эвенков — А.Б.). Младшая внучка идет за ним и видит, как старик превращается в медведя и уходит в берлогу. Внучка, превратившись в медвежонка, приходит к дедушке, тот объясняет ей, как превратиться в человека и вернуться к людям после того, как его убьют охотники. Охотники убивают медведя, внучка принимает прежний облик девочки, но одна ее нога остается в шерсти, как медвежья лапа. Убитого медведя хоронят, завернув в собственную шкуру. 2.2. Медведь во сне является к отцу ребенка и просит отдать ему сына. Отец уходит, медведь гонится за мальчиком, застревает в ветвях дерева, мальчик помогает ему. Медведь говорит мальчику, что он — хозяин этих мест, и впредь будет приносить мальчику удачу. Мальчик становится искусным и удачливым охотником. Превращение старшего родственника в медведя уникально и по другим рассказам неизвестно. Мотив оборотничества — превращения человека в медведя и обратно в человека встречается в бурятской сказке: Человек уходит на охоту, превращается в медведя, обежав вокруг дерева, жена срубает дерево, медведь не может возвратить человеческий облик, убегает в лес — поэтому медведь похож на человека. Мотив оказания помощи человеком духу-хозяину и зооморфная персонификация последнего хорошо прослеживаются в религиозных представлениях и фольклоре эвенов. Кроме вышеприведенных рассказов, которые в специальных работах к рассмотрению не привлекались, у эвенков бытуют и другие мифологические рассказы о медведе. Один из них весьма сходен с эвенским , два других, рассмотренные Г. М. Василевич, наделяют медведя чертами культурного героя и характеризуются специфической организацией фольклорного пространства . Мифологический рассказ о медведе у орочей. Младший брат хочет жениться на своей старшей сестре, сестра уходит из дома, выходит замуж за медведя. Брат находит их дом и живет с ними. Став взрослым, он при поединке медведя с его врагом случайно убивает своего зятя-медведя, его сестра уходит с медвежатами в тайгу, наказав не убивать медведицу с медвежатами. Некоторое время спустя он убивает медведицу, находит в ее теле женский нагрудник и подвески и таким образом узнает, что убил сестру. Брат уносит медвежат домой, когда они роют себе берлогу, он делает им сруб. Медвежата исчезают — у орочей рождается легенда о том, что их взяла к себе «лунная старуха»; с тех пор все, что относится к медведю, орочи считают запретным. Любопытно то, что признаком, по которому человек узнает в медведице сестру, являются детали одежды — этот мотив имеет аналогию в этиологическом мотиве у эвенов: во многих вариантах (даже в крайне дефектных пересказах или просто в словесных описаниях медведя) говорится о том, что белая полоса вокруг шеи медведя — это талисман или какой-то предмет одежды, подаренный человеком. Весьма важно, что у нивхов один из пластов жира, снимаемый с медвежьей туши, называется словом чалр, обозначающий нагрудник или передник, надеваемый на куклу-изображение покойника. Что в данном случае первично и что вторично — лексическая транспозиция или мифологический текст — остается неясным. Мифологический рассказ о медведе у удэгейцев. Живут старшая сестра и младший брат, к сестре приходит великан, брат, обманув великана, убивает его, сестра уходит. Брат встречает медвежат — это дети его сестры, приходит к ним жить. Муж его сестры собирается охотиться на медведя, ему нашивают на грудь одежды белое полотно, чтобы узнать во время борьбы; брат случайно убивает зятя, потом  сестра уходит, оставляя ему медвежат, когда разбойники их убивают, брат требует выкуп, наказывает дочери не есть медвежьего мяса, не спать на медвежьей шкуре. Несмотря на то, что в тексте сильно влияние волшебных сказок, его мифологическая основа хорошо прослеживается. Текст достаточно близок к орочскому. Характерно, что этиологические мотивы в данном рассказе реализуются только в виде запретов, адресованных для женщин, а не в виде деталей медвежьих ритуалов. Мифологические рассказы о медведе у нанайцев. 5.1. Юноша живет с сестрой, сестра исчезает, он встречает медвежат, один из них оказывается дочерью его сестры, в доказательство приносит браслет, зять-медведь оставляет юноше медвежонка на воспитание — рассказ записан в контаминации со сказочным текстом. 5.2. На охоте младший брат пытается убить старшего, толкает его с горы. Старший брат проводит зиму у медведицы в берлоге, она привозит его в дому, он убивает младшего брата. Во время пребывания в берлоге старший брат не хотел есть, так как ему как умершему сделали пане — ритуальную фигурку и сжигали пищу на поминальном огне: по его возвращении пане порвали — за ненадобностью. 5.3. Человек с женой уходит от людей, они превращаются в медведей. 5.4. У орочей: Сын ссорится с родителями, хочет заколоться ножом, жена удерживает его, уходит вместе с ним, через 16 дней они превращаются в медведей. 5.5. Отец рассердился на сына, тот ушел в тайгу, стал жить по-медвежьи. 5.6. Брат рассердился на брата: обиженный брат стал медведем. 5.7. Женщина теряет детей, идет искать и не находит, рожает детей от медведя, дети вырастают, она уходит к медведю и наказывает детям 3 года не убивать медведя: дети соблюдают запрет 2 года, на третий год убивают медведицу и находят в ее теле женский нагрудник. 5.8. Охотник проводит зиму у медведя в берлоге. Из пяти рассказов, зафиксированных Л. Я. Штернбергом, четыре содержат более не встречающийся мотив превращения человека в медведя от обиды, нанесенной людьми-близкими родственникам весьма сходный с другими рассказами, бытующими у народов Приамурья, но имеет иную экспозицию-начало, мотивирующее дальнейшее развитие сюжета. Примечательно, что и в нанайских текстах присутствует мотив узнавания по одежде или украшению (браслету или нагруднику). Значимые детали текстов обладают большой устойчивостью и в других рассказах. Лишь в одном из нанайских рассказов  действует медведица, но при этом вопреки ожиданиям играет роль помощника, а не брачного партнера. В представляющем тунгусскую традицию (эвены) другом рассказе, где фигурирует медведица, она воспитывает ребенка, оставленного матерью . Во всех тунгусских рассказах союз человека и медведя не является этиологическим и в него не вмешиваются посторонние силы. Ниже мы увидим, что в нем могут быть задействованы духи-демиурги (у индейцев) или культурные герои второго поколения (у ительменов и коряков). Характерно, что рассказы о медведе содержат указание на установление медвежьего ритуала. Мифологические рассказы о медведе у нивхов. 6.1. Нивх уходит на охоту, заблудившись, находит берлогу с медведицей, проводит там зиму. Летом возвращается, но осенью опять уходит к медведице, весной возвращается, и говорит, что уходит навсегда: уйдя к медведице, нивх становится «горным человеком»[23]. Один из немногих текстов, в котором возвращение охотника к людям повторено дважды. 6.2. Живут старик и старуха с сыном, сын встречается и играет с медвежонком, который превращается в девочку. Отец и сын приводят девочку домой, когда сын вырос, взял девочку в жены: став охотником, мальчик убивает множество зверей, становится богатым, его жена умирает, он умирает вслед за ней, их души уходят к горным людям. Редкий случай, когда действие как бы остановлено на патрилокальном брачном союзе человека и медведицы: подобные союзы трактуются как неблагополучные для обоих членов пары почти всегда. В других вариантах, представляющих иные реализации мотива брачного союза человека и медведицы, этот союз имеет матрилокальный характер. 6.3. Нивх на охоте ранит медведя в голову, человек находит дом, около которого висят медвежьи чучела, а в доме сидит человек, раненый в голову; раненый говорит, что опять встретит на человека на охоте, возьмет человека к себе, или если человек будет сильнее, то пусть убьет его. При второй встрече убивает медведя, ест мясо, разбрасывает кости, нивхи ужасаются, человек становится бедным и пропадает. 6.4. Медведица влюбляется в охотника: он убивает медведицу, не желая уходить с ней к «горным людям»; после этого имеет еще большую удачу в охоте. Заметно, что первые два нивхских текста о медведе резко контрастируют с рассказами, бытующими у тунгусо-маньчжуров, но обнаруживают близость с рассказами чукчей и коряков по признаку брака мужчины и медведицы, чего тунгусская мифология практически не знает. Третий текст содержит довольно редкий мотив оборотничества в необычном контексте (вероятно, влияние рассказов-быличек о злых духах), и мотив нарушения запрета (хотя бы последний и не эксплицирован): нивх наказан за несоблюдение медвежьего ритуала. Четвертый рассказ представляет собой по содержанию диссонанс по отношению ко всему остальному материалу. Мифологические рассказы о медведе у юкагиров. 7.1. Женщина заблудилась, пришла в медвежью берлогу, провела там зиму: медведь давал лизать женщине лапу — кормил ее. Вернувшись к людям, женщина родила ребенка, когда он вырос, стал медведем и убежал. Человек, убивший 99 медведей, хочет убить сотого, медведь его приветствует: человек вспоминает, что у женщины был сын-медвежонок, человек обрадовался тому, что встретил родственника. 7.2. Живут муж, жена и ребенок, голодают: женщина находит медвежью берлогу, сжигает медведя в берлоге: таким способом добывает мясо. 7.3. Старик ловит много рыбы, рыба портится, приходят медведи: великан (хозяин земли) прогоняет старика с места: на старика нападает медведь, старик остается жив, но потом становится почти слепым. 7.4. Юкагир идет на охоту, проводит зиму у медведицы в берлоге, у медведицы рождается сын. Отец-охотник уводит его к людям, сын — человек-медведь уходит от них, встречает богатырей, потом находит жену для себя и жену для своего сводного брата-юкагира (сына охотника); уходит жить в тайгу. 7.5. Живут брат и сестра — сироты. Мальчик вырастает, становится охотником, встречает медведя; медведь говорит ему, что у них был общий предок. Медведь учит юношу бегать и поднимать тяжести. Юноша выращивает домашних оленей из телят диких важенок. На состязаниях в понятии тяжестей, прыжках и беге юноша побеждает всех, становится богатым, заботится о людях. 7.6. Девушка-дочь старика идет с подругами за ягодами, подруги теряют ее, она приходит в медвежью берлогу, живет с медведем, рожает медвежонка. Встретив однажды другого медведя, она по его просьбе вдевает ему в ухо свои серьги; пока два медведя дерутся, женщина уходит. Придя в стойбище, женщина видит в жилище юношу с серьгами в ухе, вытирающего пот — юноша принял облик медведя, чтобы отнять ее у настоящего медведя, с которым она жила: едут в гости к родителям женщины, они узнают ее, радуются: женщина живет с мужем-человеком, рожает много детей, семья становится богатой. Из сюжетов, засвидетельствованных у юкагиров, два — тексты 2 и 3 — не имеют параллелей и оказываются уникальными. Однако текст 7.2 по сюжету фактически аналогичен известному мотиву «лиса и медведь», «песец и медведь». Почти все юкагирские рассказы характеризуются необычным сочетанием распространенных мотивов. В тексте 7.3 роль медведя необычна, так как он изначально не является ни антагонистом героя, ни его помощником: о том, что нарушив запрет ловить рыбу старикнаносит медведю обиду, по данному варианту можно лишь догадываться. В тексте 7.5. медведь наделен чертами культурного героя, реализация представления о родственных связях героя с медведем также крайне необычна. Юкагирские рассказы о медведе достаточно просты по структуре, сюжетная канва в них представлена отрывочно, как правило, они не содержат более двух мотивов. Даже лучшие из собственно мифологических текстов ничего не добавляют к тунгусским, так как, видимо, полностью зависят от тунгусской фольклорной традиции. Текст 7.4 представляет исключение из общего для тунгусской и юкагирской традиций правила, так как рассказывает о браке юкагира-мужчины с медведицей. Нетипична и этническая определенность героя рассказа, характерная лишь для нивхов, удэгейцев и отмеченная всего однажды у эвенов. Мифологические рассказы о медведе у чуванцев. Традиционная культура чуванцев — потомков первых русских поселенцев бассейна реки Анадырь и местного населения вобрала в себя элементы культуры юкагиров, чукчей, коряков: локальный вариант культуры, носителями которой были русские землепроходцы, испытал на себе и якутское влияние, отчасти присутствующее и у чуванцев. Религиозные представления чуванцев унаследовали и отчасти трансформировали многие элементы традиционного мировоззрения коренного населения Северо-Встока Азии, нечто подобное произошло и с фольклорной традицией. Прозаические жанры фольклора чуванцев обнаруживают тесные связи с фольклором соседних с ними народов, поэтому, хотя данный материал нельзя считать совершенно оригинальным и хорошо документированным (интересующие нас тексты известны по пересказу), рассказы о медведе, бытовавшие у чуванцев, представляют интерес некоторыми достаточно редкими мотивами. 8.1. Человек колдовством мог превращаться в медведя, другой колдун не позволил ему вернуть человеческий облик, жена идет искать мужа, превращается в медведицу. Очевидна параллель с рассмотренной выше бурятской сказкой, по сравнению с которой усложнен набор персонажей и изменена сюжетная роль жены героя. 8.2. Девушка-юкагирка, потерявшись, проводит зиму в медвежьей берлоге, медведь приходит с ней к людям, человек случайно во время драки убивает своего зятя-медведя: женщина рожает ребенка с полосками медвежьей шерсти. Мотив случайного убийства зятя-медведя зафиксирован у орочей, мотив нанесения отметки «своему» медведю — у азиатских эскимосов. Чуванские рассказы, несмотря на краткость изложения в источниках, хорошо сохраняют основные мотивы той же традиции, что и рассказы юкагиров и тунгусо-маньчжурских народов, и представляют те же значимые детали повествования. Мифологические рассказы о медведе у чукчей. 9.1. Человек встречается с медведем, медведь убивает его, оживляет, указывает дорогу к медведям, человек женится на медведице, приводит ее к людям, медведица превращается в женщину. Старухе не нравится, что медведица ест жир кусками, медведица уходит. Человек идет ее искать, приходит к медведям, они устраивают ему состязания: ловить нерп и доставать со дна моря камни. Человек выигрывает состязания, возвращается к людям, убивает старуху, живут у людей с женой-медведицей. 9.2. Живут старушка с внуком, белая медведица просит у него одежду, тот женится на ней. Медведица может принимать облик девушки, рожает медвежонка, потом мальчика, медведица с сыновьями уходит к медведям, человек идет за ней, медведи испытывают его — он выигрывает состязания (те же два, что и в предыдущем тексте) на последнем состязании убивает медведя из лука. В данном повествовании является значимым следующий мотив: человек не имеет охотничьей удачи, так как плохо обращается с нерпами (не исполняет промысловых обрядов). В одном из вариантов медведица, появляющаяся перед героем в виде обнаженной женщины, учит героя добывать моржей гарпуном, в конце рассказа герой остается у медведей. 9.3. Женщина идет за мухоморами, медведица крадет ее ребенка, растит его, он уходит к людям. Возвращается, убивает медведицу по ее просьбе, уходит к людям жить, побеждает свою невесту на состязаниях в беге, женится на ней. 9.4. Тынэськын в медвежьей берлоге: человек проводит зиму у медведя. 9.5. Медведь ходит, опираясь на копье как на посох, человек хочет его обмануть, ранит копьем медведя, медведь наказывает своему сыну не нападать на человека. 9.6. Брат стреляет из лука, просит сестру найти стрелу, сестра приходит к медведице, медведица дает ей стрелы. За сестрой идет медведь, брат убивает его, в его шкуре оказывается красивый юноша. Ленивая соседка девушки пытается раздобыть себе жениха таким же образом; в медведе, которого убивает ее брат, оказывается мужчина в оборванной кухлянке: удачливая подруга не соглашается на предложенный лентяйкой обмен. Мифологические рассказы о медведе у чукчей мало отличаются от сказок, при том что собственно мифы, включая и космогонические мифы, в чукотской фольклорной традиции сохранились довольно хорошо. Надо оговорить, что в текстах 1 и 2 речь идет о белом медведе, в текстах 3–6 — о буром медведе, В чукотском языке бурый и белый медведи обозначаются разными словами: по-чукотски бурый медведь — кэйн»ын, белый медведь — умк»ы. Показательно, что один из рассказов о буром медведе мы должны признать, во-первых, образцом крайней степени вырождения текста и доведения его до новеллистической сказки (самозапись молодого человека, сделанная в 30-е годы в отрыве от этнокультурной традиции), во-вторых, едва ли не заимствованным от эвенов (то же самое можно сказать и об одном из корякских рассказов, см. ниже.) Тексты — рассказы о белом медведе очень специфичны. Образ юноши, который женится на медведице и приобретает ее мужа-медведя в качестве «товарища по жене», незнаком тунгусским рассказам, где прослеживаются лишь дружеские отношения мужчины-охотника и медведя. Коллизия «брак юноши с медведицей», равно как и образ последней, в тунгусских текстах встречаются как очень редкое исключение . Пространство действия в тунгусских и чукотских рассказах одинаково: действие строится по схеме «уход из дома — пребывание у медведей — возвращение к людям», который иногда осложняется вторым уходом  медведя от людей и поисками (ср. поиски жены-медведицы у чукчей, ). Отклонения единичны и имеют тенденцию к этиологизации. (эвены , буряты, чуванцы, орочи). В первом тексте речь идет о медвежьем ритуале (укладывание голов убитых белых медведей), в другом — о промысловом ритуале, совершаемом над добытой нерпой. Текст 5 близок по содержанию одному из эвенских рассказов , но с совершенно иным этиологическим содержанием. Мифологические рассказы о медведе у коряков. 10.1. Медведица уносит девушку — дочь Куткыняку и Мити, 10.2. Пастух и медведь— медведь кормит человека мясом из своего бедра. Взрослый сын-охотник проводит зиму в медвежьей берлоге, медведь рассказывает ему, что он летом убьет зверя с высохшим бедром: охотник возвращается к родителям, рассказывает о том, как провел зиму; отец говорит ему, что медведь подарил ему самого себя: летом на рыбалке охотник убивает медведя с высохшим бедром. Самостоятельную ценность имеет лишь первый текст, где представлен редкий мотив похищения девушки медведицей. Сходство данного рассказа с чукотским  заметно и едва ли случайно, хотя тексты различны по своей природе: у чукчей это волшебная сказка, у коряков рассказ включен в иной мифологический цикл. Второй рассказ похож на заимствование от эвенов, что наблюдается в корякском фольклоре довольно часто, третий отличается от второго только по композиции и концовке. Любопытно, что при внешнем сходстве последнего рассказа с эвенским (1.2.) эти рассказы имеют диаметрально противоположные финалы: у эвенов медведь убивает человека, у коряков медведь позволяет человеку убить себя. Мифологические рассказы о медведе у ительменов. 11.1.Мити рожает медвежонка, уходит, ее дочь Синаневт растит брата-медвежонка, тот рассказывает, что его убьют, и учит, как с ним поступить, запрещает ей есть медвежье мясо. Его голову вешают на дерево, Синаневт выходит замуж, на свадьбе ест медвежье мясо, медвежья голова, превратившись в юношу, напоминает ей о запрете. На свадьбе к ней возвращаются родители — Кутх и Мити. 11.2. Медведь хочет съесть человека — Мечхча, Кутх учит Мечхча, как его убить, медведя убивают и едят. Ительменский материал любопытен тем, что медведь оказывается связанным родственными узами с культурными героями мифологии коряков и ительменов — Кутхом и Мити. Кроме коряков, имеющих длительные и тесные культурные связи с ительменами, подобное отмечается только в одном из рассказов индейцев Северо-Запада США Мифологические рассказы о медведе у азиатских эскимосов. 12.1. Охотник встречает белого медведя без шкуры, дает ему свою одежду, живет в землянке медведя. Охотник помогает медведю убить другого медведя — его врага, медведь отводит охотника в его селение. Инверсия действий персонажей — охотник оказывает помощь медведю; мотив, который в неявном виде был представлен у чукчей (ср.9.2). 12.2. Женщина с ребенком идет в тундру, медведица похищает ребенка у женщины, ребенок вырастает, находит свою мать, боится, что медведица съест его, убивает и хоронит медведицу, возвращается к матери. В указании на то, что герой рассказа хоронит убитую медведицу — глухие отголоски этиологии ритуала. Мотив похищения, поисков и узнавания матери или других родственников встречается у чукчей (9.3), у эвенов (1.6) и, похоже, обладает способностью вписываться в любые сюжеты (см. ниже и еще более близкий мотив у алеутов). У эскимосов персонаж рассматриваемых рассказов — белый медведь, по-эскимосски нанук». В диалектах эскимосов, как и в чукотском языке, для обозначения белого и бурого медведей существуют разные слова: белый медведь практически во всех диалектах называется словом нанук», наименования бурого медведя заметно различаются: в языке чаплинских эскимосов для обозначения бурого медведя используется чукотское заимствованное слово кайн»а. Во втором рассказе действует бурая медведица, но это никак не отражается на классификационной характеристике текста. Редкий случай мотива похищения человека медведицей, встретившийся лишь у чукчей (9.3), коряков (10.1) и у алеутов. Мифологические рассказы о медведе у эвенов. Мифологические рассказы о медведе у эвенов, насколько мы имели возможность наблюдать, до сих пор пребывают в стадии активного бытования. Их жанровая отнесенность к текстам под названием тэлэнг «рассказы, предания», позволяет нам вслед за другими исследователями утверждать, что данные тексты сохраняют свою мифологическую природу. 1.1. Младшая дочь одного из двух братьев попадает в берлогу к медведю. Медведь кормит ее (дает пососать лапу). Весной девушка возвращается к родителям, рожает двух детей — медвежонка и ребенка. Медведь растет вместе со своим братом, потом уходит. Его брат по имени Торгани ищет медведя, но находит только его следы. Сделав на дереве отметину выше царапины медведя, вызывает его на поединок. Медведь царапает человека, человек убивает медведя острым камнем. Медведь, умирая, рассказывает, как надо устраивать медвежий праздник — уркачак[3]. 1.2. Мужчина-охотник, заблудившись, попадает в берлогу к медведю. Медведь, приложив лапу к уху человека, дает ему послушать, что говорят родственники потерявшегося, те считают его погибшим, но шаманы говорят, что охотник жив. Медведь кормит человека, дав ему пососать лапу. Человек, уходя, повязывает медведю на шею свой перстень, и возвращается к соплеменникам. Летом медведи оставляют ему долю из пойманной рыбы. Через много лет человек собирается идти на медвежью охоту, говорит родным, чтобы его возвращения они не ждали, и погибает от напавшего на него медведя[4]. 1.3. Люди из чужого племени хотят взять женщину в жены, она не соглашается. Медведь приходит ей на помощь, побеждает людей, принимает человеческий облик, берет женщину в жены[5]. 1.4. Девушка — младшая сестра охотника идет за оставленной братом добычей, теряется. Через два года человек встречает ее: она вышла замуж за медведя, у нее трое детей. Она отказывается вернуться: «У меня детей много», отдает брату на воспитание своего младшего сына[6]. 1.5. Человек ходит по лесу с копьем, встречает медведя, хочет его обмануть, говорит, что это не копье, а посох. Медведь распознает обман, запрещает человеку постоянно ходить с оружием[7]. 1.6. Враги нападают на стойбище, убивают мужчин и угоняют в плен женин и детей: женщина прячет грудного младенца по имени Тунтукай под куст кедровника, завернув его в плащ. Медведица находит ребенка и растит его, отдает ему плащ, в котором его нашла, юноша идет искать свою мать. Встретив старую женщину, юноша рассказывает ей историю о том, как женщина спасла своего ребенка, старушка говорит, что когда-то поступила так же, узнает показанный ей плащ. Юноша мстит за своих родственников, берет в жены дочь старшины, после этого все чтут медведицу — приемную мать Тунтукая[8]. 1.7. У эвена пропадает шестнадцатилетняя дочь; разыскивая ее, он обращается к шаману: тот рассказывает, что отец найдет ее у реки Олы, когда она будет строить жилье, и узнает ее по блестящему медальону. Нанятые отцом люди находят на указанном месте медведя с длинными волосами, заплетающего косы, и с блестящим медальоном на груди. С помощью множества шаманов медведя ловят, постепенно к нему возвращается облик молодой красавицы[9]. Надо отметить, что мифы как жанр для фольклора эвенов в современном состоянии совершенно не характерны, и о них мало что известно. Космогонические мифы в эвенском фольклоре, как, впрочем, и у большинства тунгусо-маньчжурских народов, практически отсутствуют, от их существования остались лишь фрагментарные свидетельства[10], так что данные рассказы оказываются единственным материалом, представляющим мифологические рассказы в их относительно широком бытовании. Рассказы 1.1 и 1.2 бытуют среди эвенов достаточно активно, и известны во многих вариантах, однако опубликованные варианты надо признать лучшими из известных по полноте представленных мотивов. Рассказ 4 представляет самостоятельный текст, если, конечно, это не замена «точки зрения» при сохранении сюжетной канвы. Рассказ 1.3 не имеет известных вариантов, и, кажется, по содержанию выводим из волшебно-героических сказок. Имеются также многочисленные данные об участии медведей в обрядах более формально-го характера, главная функция которых сводилась к репрезентации царского величия. В древневосточных описаниях «звериных» кортежей Медведь играл особую роль наряду с другим «царём зверей» — львом. «Совместность» Медведя и льва характерна для библейской традиции (1 Царств 17, 37; Притч. 28, 15; Иерем. 3, 10). Медвежья обрядность осмысляется как на уровне мифологических образов и соответствующих сюжетов, так и на уровне мифологизированных быличек о сожительстве женщины, заблудившейся в лесу, с Медведем или о связи медведицы с охотником; отсюда и особая категория полулюдей-полумедведей, упоминаемых в фольклорных текстах и литературных обработках (напр., в рассказе П. Мериме « Локис »). Мифологические представления о таких гибридных существах известны у кетов (в образах Кайгуся и Койотбыля), у эвенков и эвенов, нивхов и других народов. Сведения о «людях-медведях» имеются в древ-невосточных (в частности, хеттских) текстах. В этом контексте становится мотивированным не только представление о Медведе как некоем духе — хозяине леса, горы, зверей, покровителе охоты, но и связь Медведя с человеческим родом: Медведь — предок людей, их старший родственник, наконец, тотем. Культ Медведя у тех народов, у которых получил развитие фратриальный тотемизм, нередко мотивируется его тотемной функцией. У обских угров Медведь считался некогда предком фратрии Пор, позже культ Медведя стал общеплеменным; у тлингитов род Медведя входил во фратрию волка; род Медведя зафиксирован также у гуронов, ирокезов и ряда других ин-дейских племён. С этим кругом представлений связана трактовка Медведя как родственника в мифе, ритуале. Тему родства (хозяина леса) отражают табуистические названия Медведя — «отец», «дед», «дедушка», «старик», «дядя», «отчим», «мать», «бабушка», «старуха», «лесовой человек», «зверь», «хозяин (леса, гор)», «владыка», «князь зверей» и т. п. Известны и другие принципы табуирования названий Медведя: рус. «медведь», т. е. «едящий мёд»; Максим Чулин с сайта https://ochepyatki.ru/view_kartinki.php?viewkey=5557 https://lv.sputniknews.ru/Latvia/20171110/6405081/supergeroi-skazki-mify.html http://vavilon-plen.ru/publ/statistika/kriptozoologija/tainstvennye_zhivotnye_v_chukotskom_avtonomnom_okruge_2/47-1-0-10366

Лисьими тропами

В мифологических представлениях и ритуале Медведь может выступать как божество (в частности, умирающее и возрождающееся), культурный герой, основатель традиции, предок, родоначальник, тотем, дух-охранитель, дух-целитель, хозяин нижнего мира, священное и (или) жертвенное животное, зооморфный классификатор, элемент астрального кода, воплощение души, даритель, звериный двойник человека, помощник шамана, его зооморфная ипостась и душа, оборотень и т. п. Медведь — один из главных героев животного эпоса, сказок, быличек, песен, загадок, поверий, заговоров и др.

Значение Медведя определяется прежде всего его подобием человеку, толкуемым мифопоэтическим сознанием как указание на общее их происхождение или происхождение друг от друга. Тему подобия или тождества Медведя и человека в разных планах реализует ритуал медвежьей охоты, составляющий ядро культа Медведя. Один из основных этапов ритуала медвежьей охоты (после убийства Медведя) в ряде сибирских традиций состоит в «расстёгивании» и последующем снятии шкуры (или «шубы»), что в известной степени означает первый этап принятия Медведя человеческим коллективом (превращение Медведя в человека, снятие различий…

View original post ещё 5 632 слова

Артемида, Диана ( продолжение — Ф. ЛЮБКЕР. РЕАЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ КЛАССИЧЕСКИХ ДРЕВНОСТЕЙ)

Ἄρτε­μις (от ἀρτε­μής), Диа­на, дочь Зев­са и Лето, сест­ра Апол­ло­на , меж­ду жен­ски­ми боже­ства­ми то же, что ее брат меж­ду муж­ски­ми; одна­ко неко­то­рые чер­ты одной и той же мифо­ло­ги­че­ской сущ­но­сти нашли себе более пол­ное, дру­гие менее пол­ное выра­же­ние в пред­став­ле­ни­ях об Арте­ми­де, чем в пред­став­ле­ни­ях об Апол­лоне. Как Апол­лон, Арте­ми­да посред­ст­вом сво­их стрел может пора­жать... Читать далее →

Артемида, Диана и образ Великой Матери

Хто­ни­че­ская необуздан­ность Арте­ми­ды близ­ка обра­зу Вели­кой мате­ри богов — Кибе­ле в Малой Азии, откуда орги­а­сти­че­ские эле­мен­ты куль­та, про­слав­ля­ю­ще­го пло­до­ро­дие боже­ства. В Малой Азии, в зна­ме­ни­том Эфес­ском хра­ме, почи­та­лось изо­бра­же­ние Арте­ми­ды мно­го­грудой (πο­λύμασ­τος). Руди­мен­ты арха­и­че­ской рас­ти­тель­ной боги­ни в обра­зе Арте­ми­ды про­яв­ля­ют­ся в том, что она через свою помощ­ни­цу (в преж­нем свою ипо­стась) Или­фию помо­га­ет роже­ни­цам (Cal­lim. Hymn.... Читать далее →

Артемида- Диана , история Лето-Латоны

Свя­ти­ли­ща Арте­ми­ды часто нахо­ди­лись вбли­зи источ­ни­ков и болот (почи­та­ние Арте­ми­ды Лим­на­тис — «болот­ной»), сим­во­ли­зи­руя пло­до­ро­дие рас­ти­тель­но­го боже­ства (напр., культ Арте­ми­ды Ортии в Спар­те, вос­хо­дя­щий к кри­то-микен­ско­му вре­ме­ни). А возможно такое прозвище связано с ее матерью.и сюжетом когда Латона прокляла за жадность жителей поселка .не давших напится воды из озерца измученной жаждой богине и ее младенцам. Публий... Читать далее →

Артемида-Диана, Потния Терон

Артемида, Потния Терон (Ἡ Πότνια Θηρῶν, «Хозяйка животных») - это термин, впервые использованный (один раз) Гомером (Илиада 21. 470) и часто используемый для описания женских божеств, связанных с животными. Слово «Потния», означающее «хозяйка» или «леди», было микенским греческим словом, унаследованным классическим греческим языком и имеющим то же значение, что и санскритская патни АРТЕМИДА (Ἄρτε­μις — эти­мо­ло­гия... Читать далее →

Создайте бесплатный сайт или блог на WordPress.com. Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

Создайте веб-сайт на WordPress.com
Начало работы