Сакральное пространство древнегреческого праздника: великие Панафинеи (часть 1)

Сакральное пространство — пространство, возникающее в зоне действия «священного», а «совершение священного» (iJereuvein ta iJereiva)
означает приношение жертвы, благодаря которой смыкаются разорванные
смертью циклы бытия. В древности важнейшие деяния «священного» выливались во всенародные праздники, которых было много, — судя по
изысканиям известного историка античной религии Мартина Петера
Нильссона, в «праздности» проводили чуть ли не по две сотни дней в году.И это не только в Египте и Греции.
Как протекали архаичные праздники, в какой атмосфере, в каком духов-
ном контексте, сейчас представить достаточно трудно. Но можно попы-
таться реконструировать хотя бы один феномен такого рода, чтобы по-
смотреть на специфику античной (в частности, греческой) иеротопии.

Наибольшее число свидетельств дошло о знаменитейшем афинском
празднике — Великих Панафинеях (ta megavla Panaqhvnaia). Но посколь-
ку каждый ритуал претерпевает на пути своего развития множество
трансформаций и каждая из них обрастает в свою очередь множеством
«объяснительных» мифов, то до исконного праздничного ядра докопаться
не просто. Так обстоит и с Панафинеями. Чтобы понять смысл праздника,
приходится «вышелушивать» ядро истины из многочисленных путаных и
сбивчивых мифических сюжетов, пытаясь спроецировать их на канву акропольских ритуалов. Не вдаваясь во множество специальных тонкостей остановимся на существенном.

В те времена, о которых дошли письменные свидетельства и такой
важнейший источник, как зофорный фриз Парфенона, праздник Вели-
ких Панафиней считался посвященным богине Афине, покровительни-
це Афин.

 Панафинеи («Всеафинский праздник»), на котором богине дарили новое одеяние, прочно связаны с летней жарой и, очевидно, первично приурочивались к «середине лета», к «дням солнцестояния». Об этом говорит как стойкая их привязка к месяцу гекатомбеону (июль — август), так и тот факт, что в двух предыдущих месяцах, в таргелионе (май — июнь) и в скирофорионе (июнь — июль), на том же Акрополе справлялись аналогичные по сути, но стадиально более древние праздники в честь богини Афины.
На Плинтериях, 25-гочисла, культовую статую Афины Полиады везли с Акрополя к морю «купать» и затем облачали ее в новые одежды. На Скирофориях («Ношение зонтика»), 14-го числа, жрица Афины вместе со жрецами Пойседона и Гелиоса (богов вод и солнца) покидала Акрополь, шествуя с ними под огромным белым зонтиком-скирой в местечко Скиры

(Зонтик или Белая земля), где производилась некая ритуальная вспашка с уча-
стием козьей шкуры Зевса (Divo» kwvdion), а затем все возвращались до-
мой. В том же месяце скирофорионе на Акрополе отправлялся еще
один загадочный обряд — Аррефории, или Арретофории («То, о чем
нельзя говорить»): две девочки, аррефоры, или арретофоры, под нача-
лом жрицы ночью отправлялись вниз с акропольской скалы (вероятно,
по подземному ходу) к его подножию, рядом с участком Афродиты в
садах. Они несли туда a[rrhta — нечто неведомое им, а там другие
жрицы забирали у них ношу и давали им нечто иное, тоже неведомое,
которое девочки возносили вверх на Акрополь, после чего их служба
богине заканчивалась
.
Очевидно, что все эти праздники сосредоточены вокруг богини
Афины — все они совершались на ее Акрополе и все связаны с нисхо-
ждением-восхождением — т. е. смертью-возрождением божества. Вез-
де главный ритуальный объект составляет нечто тайное и скрытое под покровом (пеплос, зонтик, ноша аррефор). Вероятно, мы не очень оши-
бемся, предположив, что речь идет о новорожденном существе; его
хрупкая, едва возникшая жизнь нуждалась в пристальной охране, как
физической, так и словесной (запрет на разглашение тайны). И дейст-
вительно, в Афинах новый год начинался в середине лета, гекатомбеон
был его первым месяцем , а Панафинеи считались праздником рожде-
ния Афины (что увековечено на восточном фронтоне Парфенона).
Однако в акропольских мифах выплывает образ совсем иного мла-
денца — Эрихтония, сына Геи, который был отдан на воспитание Афи-
не, а Афина в свою очередь отдала его Аглавре, Герсе и Пандросе —
трем дочерям Кекропса, одного из первых царей Аттики. Девы получи-
ли ларец с чем-то скрытым в нем, что в ни коем случае нельзя было от-
крывать. Но, снедаемые любопытством, они запрет нарушили: выско-
чил страшный змей, ринувшийся на дочерей Кекропса, и те в страхе
бросились вниз с Акропольской скалы

 Миф явно поздний и назидательный: нарушение табу ведет к смерти «неразумных» дев: нельзя вскрывать до времени чрево матери (=закрытый ларец), пока в нем живет незрелая, не готовая к жизни душа. Страдает женское начало, а торжествует мужское.
Этот мифический Эрихтоний интересен тем, что именно ему (или
его двойнику Эрехтею) приписывают учреждение Панафинейского
праздника; в мифах он — мальчик и у него есть своя ритуальная па-
ра. В мифах о дочерях Кекропса имеется важное уточнение: якобы
подзуживала всех к нарушению запрета Аглавра, свирепая дева, обла-
давшая, подобно Медузе Горгоне, способностью превращать людей в
камень ; ей удалось склонить к злодеянию только одну сестру — Гер-
су. Мудрая Пандроса не участвовала во вскрытии ларца. То есть, в ито-
ге выживают двое — Эрихтоний и Пандроса, та космогоническая пара,
что лежит в основе мифов о сотворении мира. В акропольских мифах
таким исходным первосуществом — «двуприродным» (diphyes) — вы-
ступает Кекропс, с драконьим хвостом: он-то и «распадается» на два
начала, женское («девы-Аглавриды») и мужское (Эрихтоний). В афинской традиции Кекропс получил славу первого «культуртрегера»: он
научил людей основным человеческим установлениям и, что особенно
важно, положил начало «правильным бракам»: каждому мужчине
надлежало жить только с одной женой. Как главный носитель ритуа-
ла, как космогоническая жертва, Кекропс имел на Акрополе свою мо-
гилу, и, вероятно, именно она и была изначально главным объектом
праздника. Могила Кекропса локализуется в юго-западном углу ны-
нешнего портика Кариатид Эрехтейона: кариатиды, с ритуальными
фиалами и ойнохоями в руках, как бы вечно совершают над ним поминальную либацию.
.
Главным объектом ритуала в древности являлся мужчина, уми-
рающий и воскресающий бог. Так что в панафинейском случае позднее
«рождение Афины» скрывает за собой первичное «рождение младенца-
мальчика». Фигура Эрихтония поглотила образы целого ряда акрополь-
ских богов: Актея, Эгея, Тесея и, конечно же, Эрехтея — одной из ипо-
стасей Посейдона, тождественной по имени Эрихтонию; Посейдон
Эрехтей — главный олимпийский бог, чествовавшийся на Акрополе и в
классическое время. В олимпийской религии былое материнство Афи-
ны пытались скрыть — и так было во многих древних «отцовских»
культурах, однако ведущая роль «супруги-матери» везде, при малей-
шем усилии, может быть распознана в хитросплетениях мифов. Отсюда
следует, что праздничных (космогонических) богов всегда два, и они
всегда составляют супружескую пару, хотя в мифах постоянно и неиз-
бежно выступают антагонистами (как Афина и Посейдон в мифе о со-
стязании за владычество над Акрополем).
Итак, центр сакрального пространства Панафиней составляет могила
«первоцаря» Кекропса; о ее отношении к сотворению мира говорит ее
«водный» характер: она по смыслу устроена не в земле, а в «хаотиче-
ской» воде: рядом находилась qavlassa jErecqhiv» — «Эрехтеева таласса,
море», источник соленой воды, высеченный трезубцем Посейдона из
акропольской скалы. Здесь же находился и знак космической жизни —
священное древо, олива, произращенная Афиной в знаменитом споре с
Посейдоном Эрехтеем. Позднее, в последние десятилетия V в. до н. э.,
оливу «дублировала» знаменитая пальма Каллимаха, стоявшая в Эрех-
тейоне: огромный бронзовый золоченый светильник, служивший «веч-
ным огнем» афинян; масло в нем обновляли только один раз в году —
очевидно, именно на Панафинеях.

Облик акропольских богов отнюдь не всегда был антропоморф-
ным. Уже говорилось о «змеином хвосте» Кекропса (имя и значит
«Хвостатый»). Но на Акрополе еще в исторические времена прослежи-
вались элементы древнейшего, известного почти у всех народов «мед-
вежьего праздника»

Раз в году, преимущественно в феврале, вся община собиралась в лес убивать медведя, пробуждая его в берлоге от спячки. Тушу несли в селение, разделывали, готовили праздничный пир и созывали всех родственников — все должны были причаститься к плоти и крови тотема, позднее почитавшегося не только прародителем, но и божеством. Сам почивший присутствовал тут же в восстановленном облике — с головой и шкурой, в уборе и со стоящими рядом угощениями. После праздника все кости жертвы тщательно собирали и выносили в лес, где нередко хоронили на дереве: иначе медведь не смог бы вернуться к жизни. Обязательна была в таких случаях шкура — она служила оболочкой, в которой возрождалась новая жизнь.

Облик древней богини-медведицы доносит Артемида, почитавшаяся в аттическом деме Браврон; следы культа коренились и на Акрополе,
где перед Парфеноном находился священный участок Артемиды Хито-
нии, названной так по обычаю посвящать ей хитоны (культурные на-
следники шкуры). Но, возможно, еще более древним был песий образ
той же Артемиды. Филохор, автор III в. до н. э., сообщает, что живший
на Акрополе священный пес (сука) проходил с востока на запад через
Эрехтейон и возлегал у священной оливы на алтарь Зевса Геркейского — Покровителя Домашнего очага, т. е. бога земного огня. Это был
живой символ богини — хозяйки ритуала.
С Артемидой-псицей связан миф об Актеоне и «ритуальном купа-
нии»: Актеон, подглядевший, как купается Артемида, был превращен
в оленя и растерзан собственными псами. В аттической генеалогии пер-
вым числится царь Актей ( jAktaivo»), практически тождественный по
имени мифическому Актеону ( jAktaivon). Об отношении Актеона-оленя
к древнейшему ритуалу говорит продолжение его истории: собаки так
скорбели о погибшем хозяине, что кентавр Хирон изготовил его статую (агалму): таким образом, тот был воскрешен — и даже увековечен — в
могильном памятнике.
Если в обряде Хитонии «шкуру» приносят женскому существу, и
оно выступает в позднем страдательном варианте, то в истории с псицей-Артемидой проявляется изначальный образ богини-хищницы,
жрицы, терзающей жертву (оленя). Богиня убивает ослабевшего, исто-
щившего силы бога, чтобы через смерть вернуть его к жизни. И это,
несомненно, было центральным элементом ритуала, который в истории
Эрихтония и дочерей Кекропса выступает уже в обновленной «отцовской» версии, а в мифе о рождении Афины еще более затушевывает
моменты, связанные с материнством и супружеством.
Итак, исконную суть Панафиней составляло жертвоприношение богиней бога-паредра, при этом протагонисты соотносились со световыми
божествами — в древнейшую пору со звездами (Арктур-Медведь и Сириус-псица), в позднейшую с луной и солнцем. В земледельческих мифах
бог-жертва ассоциируется в Греции почти исключительно с солнечным
богом, умирая и возрождаясь по его образу и подобию. Эти образ и подобие, исходящие у многих древних народов (шумеров, ассиро-вавилонян,
египтян, греков, китайцев, японцев и других) из единых корней, состоят в
представлении о том, что жизнь божества проходит две фазы — дневную,
когда он, новорожденный, движется по небосводу к смерти (отсчет по ча-
совой стрелке), и ночную, когда он, преодолевая смерть, движется в хао-
тических водах к возрождению (отсчет против часовой стрелки)
Разумеется, ритуальна и священна лишь вторая фаза.
В Великих Панафинеях, как и на каждом празднике вообще, моделировался процесс сотворения мира — в форме разделения двух частей праматерии, необходимых для космизации сущего. Она выражалась в появлении на свет новорожденного бога. Как и любое тайное, почти чародейное событие, рождение бога происходило ночью, главным актом была pannuciv» — всенощное действо. Предположительно, тогда должно было совершаться ночное жертвоприношение древнему богу Акрополя (Актеону–Кекропсу–Эрехтею/Эрихтонпию), за которым следовал знаменитый факельный бег аттических юношей.
Их выбирали по 40 от 10 аттических фил, и они собирались к северо-
востоку от Акрополя, в роще Академии, где зажигали факелы на алта-
ре Эрота или Прометея — древнейших солнечных богов). Вся «священная» дорога, составлявшая примерно 1 км и связывавшая два ритуальные объекта, — алтари Академии и вершину Акрополя — была размечена на участки по 25 м, и на каждой границе бегущих с нетерпением ждали по 10 юношей от разных фил. Они неслись по крутой и трудной дороге вверх на скалу Акрополя, с западного входа — единственного, где были прорублены ступени. Можно представить, как в душной летней ночи на стартовой площадке полыхали десять факелов, как пламя неслось снизу вверх, взбегая все выше и выше, пока, наконец, не водружалось на вершине холма. Массовые подбадривания публикой представителей своих фил, отчаяние проигравших, радостные крики побеждавших, — все это колоссальное напряжение эмоций
разрешалось лишь с преодолением дистанции. Вероятно, от принесенного факела зажигали «вечный огонь» в Эрехтейоне. Победителю (а с ним и всем представителям его филы) вручали 30 драхм и сосуд для воды, гидрию, — дар, который кажется странным современным исследователям. Но он совсем не странен, если учесть вышеизложенный контекст: победитель-юноша воплощал бога-солнца, рожденного в праматерии, которую и олицетворял сосуд с водой.

На панафинейском фризе, на главной, восточной, стороне, изображены две
группы ожидающих процессию богов, и одна из них, «вторая» по смыслу, замыкается важнейшими фигурами матери-сына: Афродита сидит с Эротом под зонтиком.
На утро, очевидно, еще до восхода солнца, «все афиняне» собирались в огромную процессию. Местом сбора был Помпейон во Внешнем
Керамике, «процессионное» здание у границы города. Во главе шла
канефора, за которой следовали знатные пожилые мужи из благород-
ных семей, в белых одеждах, с цветущими ветвями в руках, т. н. талло-
форы. За ними шли мужчины и женщины, составлявшие основной
костяк шествия, — девушки с атрибутами ритуала, юноши с музыкаль-
ными инструментами в руках, предводящие тех, что сопровождали
жертвенных животных — коров и овец, далее метеки — переселенцы
из других городов, в пурпурных одеждах, причем мужчины-метеки несли скафосы — ладьевидные сосуды с медовыми сотами и прочими
приношениями богам, женщины и девушки — зонтики и гидрии. Коренные афинянки несли два дифроса (троны без спинки), по мнению
ряда ученых, для Пандросы и «первой» матери Эрихтония Геи Куро-
трофос, но скорее — для божественной четы, матери и сына-супруга
(Афины — Посейдона Эрехтея/Эрихтония). Характерно, что метеки как
чужие были связаны с вещами водными и переходными, коренные жители как свои — с «горними», устойчивыми атрибутами оседлости (троны). Замыкали шествие конные эфебы в черных плащах.
«Разноцветная» процессия выстраивалась в форме змеи, с белой головой, красным телом и черным хвостом. «Голова» была старой (ср. возраст таллофоров), как бы первой шедшей на заклание; в «теле», судя по
красному цвету, происходила трансформация, а черный «хвост» был молодым (ср. возраст эфебов) и «возвышенным» (сидение на конях «дублировало» зооморфный образ бога-солнца антропоморфным). Но «змея» должна была замыкаться в кольцо: старая «голова» кусала молодой «хвост», соединение «конца с началом» обещало их взаимообмен: «голова» умирала, отдавая свою жизнь «хвосту», белое менялось местом с черным.

Так, в шумерских предсказаниях, если плохо общине, хорошо царю, если хорошо общине, плохо царю. Общее движение «всех афинян» воспроизводило, как и все хороводы вообще, круговой, циклический путь новорожденного бога-светила. Процесия-pomphv, тождественная изначально змее-женщине, прохождением через сакральное пространство (т. е. из символической водной могилы, Академии, в небеса, на вершину горы Акрополя) воскрешает жертву-бога; не случайно при исчезновении старых ритуальных «однополых» процессий (где хороводы водили женщины вокруг мертвого бога) ведущую роль жрицы в ритуале греков всегда исполняла женщина (канефора).
Главным даром богине был пеплос, несомый, как парус, на модели
корабля, который брали в Пританее — месте, где бесплатно кормили
обедами особо отличившихся горожан, где хранились знаки городской
власти типа печатей. Огромный пеплос шафранного цвета развевался на
ветру и сиял, как солнце; на нем были вышиты сцены космогонии —
битвы богов и гигантов. Развевание означало присутствие ветра — глав-
ного «разделителя» двух космических сфер, низа (воды-земли) и верха
(неба). Подойдя к подъему на скалу, корабль оставляли близ Ареопага,
а пеплос снимали и несли на мачте-стюлис. Входя на вершину, про-
цессия двигалась к Большому алтарю за Парфеноном. Площадь огла-
шалась предсмертными криками сотен животных (жертвы-гекатомбы
дали название месяцу), лилась реками кровь, сердца людей содрогались
от скорби и ужаса. Здесь же разделывали туши, тщательно снимая шкуру, которая обыкновенно отходила жрецу. Где жарили мясо и где раздавали его участникам процессии — неизвестно, но очевидно, что на Акрополе для этого не было места, предположительно это происходило внизу на Агоре.
Погибающая жертва концептуально была одной-единственной:
один старый бог погибает, спасая жизни всех членов своей общины, как
одна могила Кекропса символизировала исходную смерть всех акро-
польских жертв….

по материалам Л. И. Акимова САКРАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО
ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОГО ПРАЗДНИКА:ВЕЛИКИЕ ПАНАФИНЕИ

Сакральное пространство древнегреческого праздника: великие Панафинеи (часть 1): Один комментарий

Добавьте свой

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.

Создайте бесплатный сайт или блог на WordPress.com. Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

Создайте свой веб-сайт на WordPress.com
Начало работы
%d такие блоггеры, как: